ГЛАВНАЯ СТИХИ и ПРОЗА Авторы клуба Е. Шевнина Стр.1 2 3 К. Ярыгин Стр.1 2 Л. Бажин Стр.1 2 Е. Храмцова Стр.1 2 А. Дряхлов Стр. 1 Т. Зыкова Стр. 1 Т. Борщёва Стр. 1 Н. Пушкина Стр. 1 В. Репина Стр. 1 С. Перевалова Стр. 1 А. Мершиёв Стр. 1 О. Гайдадина Стр. 1 С. Вачевских Стр. 1 Г. Замятина Стр. 1 В. Шувалова Стр. 1 О. Максимова Стр. 1 Т. Гречкина Стр.1 Г.Э.Педаяс Стр.1 А. Лачкова Стр.1 Н. Ворожцова Стр. 1 Н. Катаргина Стр. 1 К. Пономарёв Стр. 1 В. Гасников Стр. 1 М.Кузнецова Стр. 1 Гости клуба А. Докучаев Стр.1 Е. Изместьев Стр.1 В. Фокин Стр.1 Сборники "О войне" Стр.1  2  3  4 "Было бы..."1  2  3  4 "Время молодых" Стр.1 "В начале века"  1 2 3 ПОЗДРАВЛЯЛКИ! Стихи от авторов клуба, посвящённые друзьям Наша жизнь: за годом год Отчёт за 2009г НОВОСТИ Газета План мероприятий ПАМЯТИ Л. Ишутиновой О НАС История создания Координаты Гостевая книга	Авторы клуба - Шевнина Екатерина Дмитриевна. Стр. 3     Стр.1 - Будете в средневековье - передавайте привет палачу!     Стр. 2 - Маленькие комедии. Его друг. Глава семьи. Чёрная точка.     Стр. 3 - Редакционное задание. Дура. Про Ежа Петровича. Прозрение.Тихий час. Редакционное задание. Дура. Про Ежа Петровича. Прозрение. Тихий час. РЕДАКЦИОННОЕ ЗАДАНИЕ      Костя проснулся в невозможную рань от голосов на кухне.      - Это ты его разбаловала! Ты ему потачки давала! гулким и злым басом говорил отец. - Взрослому обалдую: "Костенька, Костенька!" Вот тебе и Костенька! Выгнали из института ...      - Он сам ушёл, - нервно сказала мать.      - Конечно, сам! А что ему оставалось? Его всё равно бы через неделю выгнали! Зря я его устраивал, с Аркадием Николаевичем договаривался ... Денег сколько зря ушло! И всё, всё у этой дубины готовое - и место в институте, и работа хорошая: отучился, я бы его в замы взял ... А его с третьего курса. Теперь вот ещё плати, от армии отмазывай.      - И отмазывай! - закричала мать. - Сын он тебе или нет?! Между прочим, он не хотел идти в технический вуз, ты его силой запихал. Он на журналиста собирался!      - У мужика должно быть техническое образование! отрезал отец. - Иначе он не мужик, а нахлебник.      - Он на работу устроился!      - На РА-А-БО-ОТУ?! - протянул отец презрительно.      Это в редакцию-то, прости господи, на работу? И кем он будет? Писарем? Бумагу переводить?      - Ты невозможно груб! Про тебя только на работе говорят: вежливый да корректный. Знали ли бы они! К сыну как ...      - А у тебя ласка? Вот твоя ласка - деньги всё ему суёшь! Моим, между прочим, трудом заработанные!      - Да каким трудом, каким трудом! - внезапно сорвалась мать. - Сидишь там, штаны протираешь. Тоже мне, технарь - дома унитаз третий день течёт. Начальник! Да если б ты о работе думал, ты б не посадил к себе секретаршу эту ... Она же первая ...      Дальше слушать было уже совсем невмоготу. Костя сцепил зубы и прикрылся подушкой, чтобы ничего не слышать.      Когда он встал, отца уже не было. Утренний разговор мутно завис в душе, но даже он не мог испортить мысль, что сегодня ему дадут первое настоящее задание, а не всю эту мелочёвку. А значит, сегодня, можно сказать, первый рабочий день. Хорошо бы его направили в милицию, освещать какое-нибудь громкое дело! Или ... или на предприятие, где благодаря ему вскроются огромные финансовые махинации. А то - к режиссёру какого-нибудь из театров, и тогда в тонкой интеллектуальной беседе остроумный журналист сможет вытащить на свет божий всю гнилостность мировоззрений собеседника ... Только бы ему попалось что-нибудь стоящее! А уж тогда бы ...       Мать разговаривала по телефону.      - Да, вчера была в театре ... Нет, Елена, нет, моя хорошая, если не хочешь испортить себе настроение этой бездарностью ... Нет-нет, не Синцов, играл Польский ... Немного эстетствовал, немного манерничал напоказ - такой, знаешь, изящный налёт самолюбования ... Но, в общем, довольно мил ... Но режиссёр! Он загубил весь гениальный замысел ... до чего же концептуально незрело ...       Голос у матери был томный и красивый, совсем не такой, как утром.      Костя одевался в прихожей и размышлял о том, что предстоящее редакционное задание много что решит в его судьбе. Он прославится - своим едким, острым словом. А ещё его оставят на постоянную работу. Ему очень хотелось скорее взяться за дело. И он стал выискивать какую-нибудь примету, чтобы ему повезло. Неожиданно для себя он просунулся в комнату и попросил:      - Мама, пожелай мне удачи.       Что? Костя, возьми деньги на комоде. - Мама ...       Да, Елена, на ней было такое пошлое мещанское платье ...      - Мама ...      - Костя, я говорю: деньги на комоде. Мало?.. Да-да,       Елена, а ведь считает, что у неё тонкий вкус ...       Троллейбус подошёл очень быстро, и это было хорошим предзнаменованием. Костя зашёл в него и вновь получил маленький подарок. Недалеко от лязгающих дверей он увидел Оксану и Лёшку. Оксана была очень хороша в белой шубке и белой шапочке - впрочем, как и всегда - и от этого приятно защемило сердце.      - Привет! - сказал им Костя слегка пренебрежительно, без всяких телячьих нежностей.      - Привет! - так же откликнулась Оксана. Лёшка только кивнул.      - Она ради него с хорошей работы ушла, карьеру, между прочим, могла бы сделать, - сказала Оксана Лёшке, продолжая разговор. - А вместо этого поближе к дому перебралась: мол, Мишеньке надо вовремя приготовить, уют создать. Ненормальная!      - Л-л-любовь! - произнёс Лёшка.      - Лёх, ты куда? - поинтересовался Костя.      - Домой, - ответил тот, дохнув винными парами. - С проводов знакомого. В армию пошёл, кретин. Не смог откосить.      - А может, не захотел, - сказал Костя. - Я вот тоже косить не собираюсь.       Лёшка и Оксана уста вились на него, и воцарилась пауза. Правда, тут же Лёшка рассказал скабрёзный анекдот, они захохотали, и всё встало на свои места.       Потом Оксана вышла на остановке. Лёшка в воздухе обрисовал её уходящую фигурку руками, слегка гипертрофировав формы, и в знак одобрения показал Косте большой палец. На дом писал: "Всё продавай, ничего не жалей, если голодно. Главное - себя и детей береги!" У меня к тому времени близнецы родились ... Я наказ выполнила, сберегла.       А когда перестали приходить письма, явилась ко мне баба, беженка. Страшная такая, будто выжженная. И говорит: "Вернётся твой с войны. Раненый, но живой". Я ей тогда картошечки дала ... Так и не знаю, что за бабаворожея. Скорее всего, просто голодная была. А чаяние тогда у всех солдаток одно было - мужей дождаться ...       И вот вскоре письмо мне пришло. А в нём написано мол, Дуся, любил я тебя, да любовь прошла. Не жди, мол, меня, не ищи - я с другой сошёлся. И ты, мол, если хочешь, замуж за другого выходи. Прощай, твой Василий.       Старушка замолчала и отвернулась к окну. Костя молчал тоже. Он не ждал такого поворота дел. Рассказчица вздохнула и продолжила:      - А на конверте штемпелёк горьковский. Собралась я, детей свекрови отвела и поехала. Нашла госпиталь в Горьком, упросилась туда. Вхожу, а там ... в первой же палате ... Василий ... Лицо в бинтах ... Врач говорит: не слышит он и не видит. А Василий вдруг повернулся на кровати и говорит: "Дуся, это ты? Ты пришла?!" Вот она, его полюбовница-то, какая была - война его изранила, изуродовала.       Голос хозяйки прервался, и она вновь отвернулась к окну.      - Врач удивился очень, - собравшись с духом, продолжила она. - Говорит: "Как он понял?" Я Василия за руку взяла. Он молчит, губы дрожат. "Как, говорит, ты нашла меня?" "А я ни одной минуточки не поверила, что ты мне изменил! Обидел ты меня, что не захотел бедой своей со мной делиться!" - отвечаю. Плачем мы оба, и вся палата плачет.       Сухонькая старушка, уже не скрываясь, глянула на Костю полными слёз и просветлёнными глазами.      - А на следующий день я забрала его домой. Там выхаживала. Он только мой голос слышал, и что я ему говорила - всё понимал. Ходить почти не ходил. Только, бывало, кричит из комнаты: "Иди, Дуся, посиди, ты ведь утомилась!" А я ему говорю: "Да ведь только сидела!" А он: "Ну и что! Мне без тебя скучно!" Он от ран-то рано умер ...       Она задумалась, глядя на портрет в грубой чёрной рамке ...      Когда Костя засобирался, она встрепенулась. - Ой, а чай-то!      - Спасибо, не стоит, - сказал он, выйдя в прихожую.       Но хрупкая фигурка в белом платочке встала перед ним, и столько было в ней радушия и лёгкой обиды на неуступчивость гостя, что он пошёл на кухню.       Неожиданно легко они поговорили и о погоде, и о жизни, и о костиных родителях, и даже об Оксане ... Старушкины морщинки по-прежнему улыбались, но она уже не казалась Косте слабым и несчастным существом.      - Храни вас Бог, Костенька, удачи вам, - сказала она.      - Раз начинаете такое дело ...       На прощание она залезла в потёртый деревенский сундук и достала узорные новенькие рукавицы.      - Возьмите, возьмите, - попросила она. - Как же можно гостя без гостинца отпускать? Вы ведь без рукавиц ходите - когда вошли, у вас руки были красные, как лапы у гуся.       Она рассмеялась, чтобы Костя не обиделся.       Выйдя на улицу, Костя зачем-то оглянулся и сунул руки в мягкие варежки.       Стеклянно звенели под ногами мартовские лужи. Он уже не думал о предстоящем материале: в душе его само собой складывалось что-то большое и хорошее.             ДУРА       Я гуляла с Витюшей допоздна. Не то, чтобы я так любила его, просто надо же чем-то заниматься. В конце концов, он ушёл и даже не проводил меня до квартиры. Впрочем, если бы и проводил, ничего бы это не изменило. Слабосилен он и робок, что уж тут скрывать.       В подъезде одуряюще пахло грубым табаком, все стены, почтовые ящики и даже дерматиновые двери. Это так больно ударило по моему обонянию, что я не сразу заметила тех двоих. Заметила? Ха! Мужские руки ухватили меня поперёк живота и мерзкий голос, тоже пропахший табаком и перегаром, порочно забулькал: "А посиди-ка с нами, ко-о-ошечка!" Средство осталось единственное. Я дико заорала на весь подъезд, так что у самой отозвалось где-то в позвоночнике. Боже мой! Я надеялась на спасение, и всё же оно пришло неожиданно. Открылась самая знакомая дверь, залив лестницу мутноватым потоком света.      - Да я милицию вызову, твари, свистодуи пьяные! Чего-чего, а ругаться моя бабка умела.       Не помня себя, я выдралась из чужих рук и метнулась вверх по лестнице, навстречу Абрамихе.      - Лапонька моя сердешная, испугалась? - заворковала она. - Заблудящая ты! Не будешь по ночам шляться!       Не буду. Ни за что не буду. Днём люди добрее ... Вы сами такого не замечали?       Утро началось с несвежего молока, которое дала мне забегавшаяся дура. Нет, я бы его могла и попить, желудок у меня крепкий, и вообще я не брезглива. Но бог ты мой, надо быть полной идиоткой вроде соседской Машки, запуганной и благопристойной до тошноты, чтобы не воспользоваться шансом и не выказать старухам всю глубину своей горечи и презрения. Эффект оказался изрядным.      - Дура! - холодно сказала Абрамиха. - Как была дурой ... Ты что ей налила, а? Со свету сжить хочешь?! Вот стоишь сейчас как размазня, а что ты там в себе думаешь?! Мысли чёрные - кого бы извести! И меня изведёшь! Ничего, недолго осталось, потерпи ... Скоро сдохну, скоро.       Дура стояла тихо, опустив глаза в пол.       Я не люблю, когда ссорятся, могла бы уйти с кухни, но сегодня завтрак готовила дура, и пахло очень аппетитно. Абрамиха хотела продолжать свою речь, а дура стояла и крепилась, чтобы не заплакать прежде, чем уйдёт в ванную - как обычно. Абрамиха уже завела известное: про больницу, в которую она ходит каждую неделю, про то, что она зря по доброте душевной позвала дуру из деревни, пожалела сестру, родную кровь: зачем там дуре маяться с вечными грядками да в вечных девках.       Женским нутром я чувствовала, какое удовольствие доставляет одной старухе говорить другой старухе про "вечную девку". Она гордилась, что была замужем, да за кем - самим начальником почтамта Абрамовым. Так всегда и говорила - "самим". Тошно слушать, даже мне уже надоело ... Я нацелилась когтями в противные ядовито-жёлтые обои, гордость Абрамихи.      - Это ... это ... не балуйся, - зашипела Абрамиха и на секунду оставила дуру в покое.      - Я сейчас сбегаю на рынок! - прошелестела дура и схватила бидончик.      - Лапочку-то мою не выпускай, дура! Кыс, кысонька! возопила Абрамиха, но я уже юркнула за дверь.       Люди живут в этом доме давно, и я всех знаю по имени.       Знаю, что огромного мужика из 75-й зовут Лёнька, а его жену - Моя Баба и Люська. Знаю, что разбросанных по однокомнатным клетушкам старух зовут похоже - Петровна, Егоровна, Никитична. В соседнем подъезде у Никитичны живёт восьмилетний внук Витюша, тот самый, что не проводил меня вчера. Знаю, что Абрамиху зовут только так, и только когда её нет рядом, а когда она рядом - никак не зовут. А дуру ещё зовут Агашкой, но это редкое имя, лишь для тех минут, когда Абрамиха прощает её за какой-то грех. А меня зовут Лапонька, Сердешная, Кисонька, Мусенька и иногда - Гулящая.       Хап! Облезлый чёрный пудель, от которого пахло очень мерзко, попытался схватить меня за хвост. Я шипнула устрашающе, он отшатнулся, и я вспрыгнула на забор. Сердце бешено колотилось. Пудель метался вокруг забора как заводной. Я села поустойчивее и немного успокоилась. Осторожной лапкой свернула ему дулю. Он чуть не умер от возмущения, старый дурак! Я посидела ещё немного, потом пробежала по забору и влезла на дерево. А он продолжал лаять на пустое место. Ха, он ещё подслеповат, убогое существо!       На моей любимой ветке сидел большой грязно-дымчатый котяра, крайне неопрятного вида. Он игриво пальнул в меня оплывшим глазом. Я отвесила ему оплеуху. Он смяргал, попятился и плюхнулся на землю. Нет, я не злорадствовала. Я села на ветку и стала умываться. О, проходящие мимо люди с восхищением смотрели на мою грацию. Глупые создания, они даже не могут облизать, скажем, свой локоть. Я вытянула заднюю ногу, как пистолет, и с наслаждением провела по ней языком. Замечали ли вы, что задние ноги отчего-то приятней на вкус, чем передние? Впрочем, о чём я спрашиваю? Кого?       Я спустилась в подвал и прошла мимо капающих труб.       В подвале волнующе пахло мышами. Признаться, я дилетантка в охоте, но что-то древнее вскипает в крови, когда в углу мелькнёт, как призрак, серая тень.       Надо же! В сторонке, воровато оглядываясь, словно совершил пакость, зарывал свою ямку грязно-дымчатый. На меня он уставился во все глаза и даже прервал на миг своё занятие. За это время по запаху из ямки я прочла, что грязно-дымчатый мается болезнью желудка, что ему лет пять от роду и он трусоват в схватках. Фуй! Я брезгливо дёрнул хвостом и пошла прочь.       Возле ржавого изгиба трубы, такого удобного для размышлений, валялся шприц, на конце которого запеклась тоненькая капелька крови. Шприц пах тревожно, и я раздумала сидеть на трубе. В гулких поворотах раздавались неуверенные голоса. Исключительно из любопытства я пошла на них.      - Ну давай хоть разик, чё бояться? - тайно и нехорошо сказал один голос.      - Ну, Лёх, нет ... давай не сейчас, Лёша ...      - А чё тогда шла сюда, дура?! Возле трубы валялись две школьные сумки. Я обошла их стороной. дураки вы, люди.       Как объяснить вам, несведущим в любви? Женское сердце так слабо, и род мужской этим пользуется. Рядом со мной на любимой тополиной ветке сидел грязно-дымчатый. Нет, нет, это я зря про "грязно": он не грязен, это такой необычный окрас, который, впрочем, ему идёт. Когда мы расстались с дымчатым, на душе стало пусто и захотелось жизни полной и необъятной. Голову мою озарила счастливая мысль. Я залетела на самую верхушку тополя. Ветер слегка качал её из стороны в сторону, а подо мной, как рыбьи чешуи в супе, беспорядочно серели дома. И я заорала благим матом.       Сначала откуда ни возьмись появился мой дружок Витюша. Он попытался залезть на тополь, но, конечно, у него не вышло. Потом появилась Витюшина мать. За ними - все дворовые бабки. Последней вывалилась огромная Абрамиха.      - Ой ты, моё золотко, моя сердешная! - заголосила она не хуже меня. - Ой, разобьёшься, слезай, кис, кис!       Ой, кто Николая любит, Ой, кто Николаю служит, Тому святой Николае всякий час помогает.       Я дремлю. Я слышу долгую, будто нитка, историю, как Касьян побоялся испачкать ризу, а Николай не побоялся и вытащил крестьянскую телегу из грязи. Я не знаю ни Касьяна, ни Николая - таких в нашем доме нет.       Благому чудотворцу Николаю два праздника в году бывает. А Касьяну раздорному - раз в четыре года, недоброму ...       Я орала. Абрамиха схватилась за сердце.      - Это она, окаянная, её выпустила! - убитым голосом сказала она. - Со свету хочет сжить Мусеньку бедную. И её, и меня. А у меня, может быть, рак!      - То же самое она и Николаю своему говорила: со свету он её сжить хочет. Пожалуй, сживёшь её ... Сама его съела, - услышала я шёпот двух старух.       Мне было смешно наливать в свои уши громкое и тихое разноголосье толпы. Это ли не развлечение!      - Может, пожарных? - робко посоветовал кто-то Абрамихе.       Вот ещё! Только этих мужиков мне не хватало! Увлечённая приключением, я чуть не прозевала, как в подъезд проскальзывает тихая дура. Тёплый ветер нанёс из её сумки тонкий запах молока и творога. Я взмяукала в последний раз под рыданье Абрамихи и по удобной шершавой коре вмиг спустил ась на землю. Толпа замерла от удивления. Дураки вы, люди!      - Я в больницу! - сурово сказала Абрамиха. - Пусть уж говорят горькую правду!      "Больница" обозначает, что проходит она долго и, когда вернётся, от неё будет нести лекарствами и застоявшимся желудочным соком.      Когда мы остались одни, по губам у дуры скользнуло что-то похожее на улыбку.      - Кисонька ты кисонька! - сказала она. - Ещё-то молочка хочешь?       Я не хотела. Я прыгнула на тёплые старушечьи колени, пропахшие кухней и шумным базаром.       Соседские бабки тоже обладали неплохим чутьём, в этом я убедилась. Звонок - и первая уже стоит на пороге. -. Агафья Прокопьевна, ты не знаешь ли, во сколь погоду-то сообчают?       И тут же полушёпотом:      - Что, ушла Абрамиха-то?       Проходит время, за которое можно вылакать плошку молока, - и комната заполняется уютными старухами. Дура приветила каждую, и я снова устраиваюсь к ней на колени. Она улыбается бабкам, в руках у неё - палочки. Вот сейчас она начнёт ими перебирать быстро-быстро, как никто не умеет. Раз - и доплела цветочек. А потом и всю салфетку с кружавчиками. Старухи достали такие же палочки и жадно смотрят на руки дуры.      - Ну-ко, Агафья Прокопьевна!       Та объясняет, как плести, водит в воздухе руками, изображая непонятные узоры. Старухи примолкают, стараются, как школьницы. Вот-вот сейчас что-то начнёт получаться. Старухи чуть расслабляются. Сейчас снова попросят. Так и есть.      - Ну-ко, Агафья Прокопьевна!       Она улыбается. Сейчас будет самое главное. Голос у дуры мягкий и напевный, он идёт изнутри и сверху, и ещё откуда-то ниоткуда. Я прижимаюсь к ней поближе и чувствую голос всем телом. Я не понимаю всех слов, да зачем мне они? Может, и старухи не понимают, но качают головами под протяжный речитатив, словно мой тополь под ветром.       Щёлкает дверь. Я слышу, что это Абрамиха, а бабки ничего не слышат. Отчего-то я выгибаю спину дугой и топорщу шерсть, хотя мне-то, любимице, чего бояться?       Абрамиха встаёт в позу посреди комнаты, и только тогда дура в ужасе смолкает. Старухи замирают, перестают двигать руками. Слишком эффектна Абрамиха. Скорее всего, она специально подкарауливала старух, чтобы устроить представление, отраду душе, как я сегодня на тополе.      - Эт-то что?! - говорит она. - Эт-то без меня в мой дом? Мне покой нужен, я в больнице была!       Она берёт меня на руки, словно прикрываясь мной от молчаливого недоброжелательства старух. От неё не пахнет лекарством, пахнет сладким белым хлебом, который называется "пирожное". То-то она быстро вернулась!       Абрамиха смотрит так, что дура зажимается, и все старухи, как подвальные мышки, тенью исчезают из квартиры.      - Ты! - говорит Абрамиха дуре. - Дура! Как ты смеешь приводить в мой дом притон? Дура неблагодарная! Я тебя приютила! Я из больницы, у меня, может быть, рак! Ты же ведёшь каких-то крыс, а мне нельзя шуму! Со свету меня хочешь сжить! Со свету! И сживёшь, скоро сживёшь! Дура пугается так, что забывает опустить голову и смотрит на Абрамиху во всем глаза.      - Да ещё и в глаза бесстыдно пялится, дура! - рявкает Абрамиха.       Она уже кипит, и даже я вырываюсь из её рук, до того страшно.      - Дура, дура, дура! - орёт Абрамиха и вдруг изо всех сил дёргает белую нитку в корзиночке в руках дуры.       Тресь! Или это мне показалось, что так громко? Белый только что вывязанный цветочек повис на почти оторванном лепестке. Дура тихо пискнула. Воцарилось молчание. Я почувствовала, как уходит гроза.      - Ладно, - неуверенно сказала Абрамиха. - Я тебя прощаю.       Дура поднялась безмолвно и пошаркала в ванную.       Наверное, плакать.       Абрамиха постояла тихо и взяла меня на руки.      - Ишь, - пробормотала она. - Ещё обидеться пожелает, дура. Только бы со свету сжить меня ...       Глухой стук прозвучал буднично и скучно. ... I - Полку уронила! - взревела Абрамиха.       Полка была цела. А дура зачем-то лежала на холодном полу в ванной, и выражение лица её было такое, какое редко появлялось у неё - спокойное и радостное, словно она до сих пор пела стих про чудотворца Николая. Абрамиха уронила меня с испуганных рук.       - Агашка! - сказала она.      Я осторожно втянула воздух и сразу поняла: дуры в ванной уже не было. Был цветной халат, платок и фартук, а в них - нечто ... Мне стало жутко, и я рванулась прочь, на свет.      Потом приехала машина, увезла тело в дуриной одежде. Абрамиха выпила чаю и стала бессмысленно шататься по комнатам. Я слышала, как она со скрипом опустилась на кровать.      - У-у-ы-ы! - донеслись из комнаты странные пугающие звуки.      Я хотела забиться под кресло, но всё-таки несмело двинулась к старухе. Абрамиха смотрела в стену широко открытыми глазами.      - У-у-ы-ы!      - Мурк! - сказала я и успокаивающе потёрлась об неё.      Абрамиха вдруг перестала выть. Он выпрямилась и отшвырнула меня ногой.      - Брысь! - сказала она с ненавистью - сжить хочешь! Пшла вон, дура.             ПРО ЕЖА ПЕТРОВИЧА      Ежа притащил наш спаниель Чин, годовалый дурачок, у которого охотничья кровь уже вовсю играла, а толку-то особого ещё не было. Соседские мальчишки рассказывали потом, что ёж сидел под досками, сваленными во дворе - вероятно, наведался из соседнего леска, а Чин, всхлипывая, рыл под ним землю, и всё-таки вытащил колючее существо на свет божий. Потом он метался вокруг ежа и лаем призывал всех посмотреть на его добычу. А ежу, хоть он и знал, что надёжно защищён иголками от собачьих зубов, было всё-таки не по себе. Чин хватал его за иголки, бросал, уколовшись, хватал снова. Словом, когда мы подошли, оба - и ёж, и Чин - уже порядком устали друг от друга.      Ежа мы закатили в кепку и понесли домой. Раненый Чин не отставал, на ходу подпрыгивая нам чуть ли не до носа, и заглядывал, не слопали ли мы его добычу. А дома у нашего невольного гостя от пережитого совсем сдали нервы. Хотя мы поселили его в тёмный и одинокий шкаф под раковиной, он через каждые полторы секунды фыркал, подпрыгивал и не желал разворачиваться из клубка. Так бедолага провёл ночь. К утру его состояние заметно улучшилось, и он даже нашёл в себе силы отщипнуть от морковки, которую мы ему положили.      Ежика мы назвали Петровичем. Без каких-то там личностных ассоциаций. Просто он был очень хозяйственным, как какой-нибудь завхоз, и имя приклеилось само собой. Он тащил в свой закуток всё, что плохо лежало, ловко поддевая на колючки. Однажды мы отыскали в его хозяйстве мамин капроновый носок, который давно уже потеряли. Правда, носок стал совершенно непригоден для носки, и мы отдали его на откуп Петровичу. Мыши, которые раньше тоже живали в шкафчике под раковиной, побаивались и уважали Петровича. Однако это ничуть не смягчило их участи: колючий хозяин резко уменьшил их поголовье, а которых не съел - прогнал.      Чин, который сначала не спускал с нового жильца подозрительных глаз, вскоре тоже зауважал Петровича. Ёж всю ночь не ложился, пересчитывал хозяйство, и его маленькие лапки стучали по полу. А рано утром он пил Чиново молоко из тарелочки и отправлялся спать. Петрович давно уже научился самостоятельно открывать дверцу своего шкафа и выходил, бывало, белым днём, если чувствовал, что спаниелю дали что-нибудь вкусненькое. Чин, наверное, не раз уже раскаялся, что необдуманно вытащил Петровича из-под досок и сделал ему такую карьеру.      Однажды мы услышали истошный лай Чина на балконе, кинулись на помощь и поняли, что произошло. Петрович решил проветриться и выпал с третьего этажа вниз, на бетонную площадку. Еж не шевелился, иголки его были помяты, кровь сочилась из носика. Мы загоревали и мысленно распрощались с нашим домовёнком. Два дня Петрович не вылезал из шкафа. А на третий под вечер его лапки опять забарабанили по направлению к плошке Чина. Видно, служившие ему верными заступниками иголки не подвели и на этот раз, самортизировали, и ёжик остался жив.      Он погостил у нас ещё, и как-то в выходные мы унесли его в лес, к роднику. С тех пор отбывали в наших краях осень и зима, подходила к концу весна.      В мае неожиданно начались холода. Наш мотоцикл направлялся в продрогший сад и вдруг резко затормозил: дорогу медленно переходил ёжик. Бедняга совсем замёрз, оттого-то шевелился еле-еле и совершенно утратил способность сворачиваться в клубок. Поэтому равнодушно предоставил нам возможность взять его на руки. Колючки на его спинке были знакомо помяты. Петрович, ты ли это?!      Может быть, это был и не он. Хотя и мы, и Чин верили, что это именно наш домовёнок. Он пожил у нас три дня, отогрелся, а потом мы привезли его на прежнее место проверить погоду. Он обнюхался и направился в лес.      "Я пошёл, ребята, спасибо вам. У меня жена, дети". Конечно, он это не сказал. Но наверняка подумал.             ПРО3РЕНИЕ      Он тихонько шёл вслед за ней. Его обгоняли прохожие, бабы с огромными сумками, трескучие студентки и парни с кейсами - все совершенно обычные, как всегда.      А он шёл и удивлялся, ломал голову и не мог понять, что произошло. Отчего-то её трогательная детская походка вдруг превратилась в галочью, с нелепым подскоком. Её чуть кособочило, наверное, из-за сумки - от этого по синтепоновому пальто шли складки, похожие на ехидные ухмылки. Она сбавила ход, долго шарила в кармане, наконец извлекла на свет платок грязновато-белого цвета. Он не спускал с неё глаз. Она произвела какие-то невидимые ему действия, усердно двигая оттопыренным локтем, и сунула платок обратно в карман. Потом она помахала рукой кому-то из знакомых, но не просторно, как обычно делают дружелюбные люди, а мелко, едва тряхнув кистью - словно выдавливая из себя кривоватую усмешку.      Он устал от этого странного парада её некрасивостей и уже хотел уйти за первый попавшийся поворот, когда она неожиданно поскользнулась и сделала крупный, грубый, мужской взмах рукой, чтобы устоять на ногах. Однако это оказалось непросто, её качнуло в сторону, и её нога описала в воздухе кривую. Она не упала. Не останавливаясь, стала шарить по прохожим жалким взглядом, словно извиняясь за своё безобразное барахтанье. Она даже воровато оглянулась назад, надеясь, что свидетелей её стыда там нет. В этот момент их глаза встретились.      Он испытал чувство неприятного облегчения, потому что вдруг понял, отчего так уродливо преобразилась та, за которой он в тайном волнении шагал этой дорогой изо дня в день.      Он свернул в переулок, сокращавший путь к нужному магазину бытовой техники, и сразу успокоился: он знал, что больше сюда не вернётся.             ТИХИЙ ЧАС      Звонок сотового еле слышно проиграл "Историю любви". Рука Суслика быстро нажала кнопку отключения. Словно получив долгожданный сигнал "старт", тишину больничной палаты нарушил бодрый голос Тамары. Едва проснувшись, она сразу начинала говорить, безмятежно уверенная, что её рады слышать все - и спящие, и бдящие.      - Солдат спит - служба идёт! - выдала она народную мудрость.      Разбуженная её репликой женская палата отвечать не спешила. Тамару это не смущало.      - А вот скажите мне, девчонки, что это за ... - вслед за этим, как всегда, она выдала очередную журнальную непотребщину. - А то с моим мужиком разве что узнаешь? 50 лет на свете прожила - и не слышала. Вам-то, молодым, хорошо ...      С соседней койки послышалось угодливое хихиканье. 36-летняя Ириша, приехавшая в больницу из самого дальнего района, с готовностью откликнулась Тамаре:      - На ферме уработаешься, а в деревне ни тебе клуба, ничего, одна радость, что мужик под боком.      - А нафига клуб? И клуб тогда не нужен, - с томным смешком откликнулась совсем юное создание школьного возраста по имени Кристина.      Молча смотрела в потолок только тихая старушка Клавушка. Суслик поморщилась. Она не обернулась на Тамару, но с новым удивлением нарисовала себе эту рано постаревшую и одновременно красивую женщину и опять задалась вопросом: зачем она говорит такое и что чувствует при этом?      - Странно, - поделилась вчера Суслик с пришедшей её навестить подругой, - в любом запертом помещении и у любых скученных людей в таких условиях тут же появляется определённый уклад, этакая маленькая стая: непременно вожак, прилипала, изгой ...      - А представляешь, каково это в тюрьме? - откликнулась подружка.      Вспомнив это, Суслик машинально нажала на кнопку мобильника. Сразу раздалась "История любви".      - Да? - сказала она в трубку. - Ничего ... Лежу, тихий час у нас. Ну не знаю, приезжай, только позже.      Она положила телефон на подушку и вышла из палаты. - Суслик и есть! - сказала Тамара, обводя глазами палату. - Не зря вот Кристинка с самого начала так её назвала. И с парнем-то говорит, словно гвозди тянет. А сама-то ни кожи, ни рожи - кто бы подобрал!      - Парень-то, видно, хороший, работяга, - вступил ась Ириша. - Я его видела, когда он приходил, даже поговорить с ним успела. Только уж больно он тих. Да прост, не по ней.      - Ха! - фыркнула Кристина. - Никто на неё не бросался, и с этим-то познакомили. Доживёшь до 24, так за кого угодно замуж побежишь. Ей вся родня напевает, и его, и её: выходи за него, он работящий и добрый. Я рядом живу, знаю.      - А любовь как же? - спросила Ириша со странным любопытством, и было непонятно: то ли она и правда силится понять, как можно жить без любви, то ли просто жадно ждёт продолжения едких, и потому особенно интересных выпадов в адрес больничной соседки.      - Любовь! Какая уж там любовь старой деве! Нашли лопуха - и на том спасибо, - закатилась Кристина.      Стекло дрогнуло под горстью мелких камешков. Кристина подлетела к окну.      - Ого! Санёк на новой машине! - будто равнодушным, но дрогнувшим от гордости голосом произнесла она. - Я сейчас на пять минуток к нему вылезу, а то медсестра нынче злая - жуть!      Вернулась она и правда быстро. Тамара и Ириша, хохоча, помогли ей забраться на подоконник.      - Ну и как кавалер?      - Да ну его! - отмахнулась Кристина. - Мало того, что над моим прикидом ухохотался, так ещё и не привёз ничего, жлоб!      В дурном расположении она выперлась из палаты.      - А я прямо в голос реву: вот люблю дурака, что поделаешь. Не удержала - и он снова: бух в грязь! Еле тёпленький, и накануне свадьбы! И вдруг он мне говорит: "Да будет тебе реветь, Ириша, ты же у меня самая лучшая, я же в последний раз. Женимся завтра - и ни-ни!"      - Не пьёт сейчас-то?      - Куда там. И разозлишься, бывает, так бы и ушла. Но те слова его вспомню, и жалко, ведь любит он меня. И вообще он незлой, детей не обижает. Опять же, куда без мужика в хозяйстве. Брошу - тут же подберут. Бабы на деревне хваткие.      Суслик читала, вполуха слушая рассказ Ириши.      - Нет, у меня дед хороший, - сказала Тамара, с нетерпением дождавшись момента вклиниться. - Молчит только много. Обед приготовлю - ест да молчит, телевизор смотрит - молчит, куда ухожу - молчит. Однажды ...      Судя по всему, сейчас должна была последовать история о том, как Тамару задержали на вахте, и она пришла домой под утро, а муж открыл ей дверь и спросил: "Где завтрак?"      Суслик поскорее вышла из комнаты, хотя в тихий час походы по коридорам не одобрялись. Она подумала, что сейчас проверит, не забыли ли медсёстры запереть ванную. Такое случалось часто, и тогда можно было постоять под душем в спокойствии, пока не поднялся народ. В тёмном уголке около ванной копошились две тени. В одной она узнала Кристину, в другой - нагловатого парня из соседней мужской. Кристина так взглянула на неё, что Суслик передумала насчёт своих планов и вернулась в палату.      - ... жалела, - прыгнул ей навстречу в растворенную дверь отрывистый и тихий голос бабушки Клавушки.      Она не была молчуньей, но редко вступала в разговор, словно опасаясь говорить, когда не спрашивают.      - Да за что жалела-то? - спросила Тамара, с удовольствием прислушиваясь к звучанию своего голоса.      - За то и жалела, - отозвалась бабушка Клавушка торопливо, словно боясь, что ей не дадут высказаться. Мама из богатых была, семья их жила крепко, справно. А в отцовой семье кроме него ещё девять детей, да и родители ещё те хозяева. Он нищенствовал сызмальства, а постарше стал в работники наниматься. Вот мама его пожалела и пошла за него. Отец мамин им лесу дал, место выделил, и начали они себе дом строить. Брёвна тяжёлые, тащат вдвоём. Мама всегда старалась комельком-то, тяжёлым-то концом к себе. Потому что жалела его очень: он молодой был, на пять лет её моложе. Так вот и отстроились. Только вскоре несчастье случилось. Мама как раз беременная была братом моим старшим, когда дом сгорел дотла. И пришлось им жить в бане. Папа переживал так, что заболел. Она за ним ухаживала, жалела. Выздоровел - вскорости назначили его председателем колхоза, он чуть-чуть грамоте знал. Уж так мама боялась, что на него такая ответственность! А потом, когда война началась, мужиков всех забрали, а его нет - нужный человек! Тут мама и вздохнула с облегчением: хорошо, что остался хозяин. Легко ли ей одной-то, трое ребят уже росли да четвёртый на подходе. Только случилось в то время, что обворовали колхозный склад. Папа как узнал это, запереживал до того, что в хлеву повесился. Воров-то быстро отыскали, да уж папу не вернёшь. Так мама нас и растила одна-одинёшенька. Но я всё-таки школу закончила и смогла на учительницу выучиться стараниями мамы. Парень один тогда ко мне сватался, прямо со слезами на глазах. Только я за него не пошла. Молода была, да притом он парень-то первый был, а я какая-то ворона, вечно пуганая. Переслали меня учительницей в другое местечко. А оттуда вдруг взяли инспектором роно. Нет, вы только подумайте, такое-то чу-учело - инспектором. Я как боялась-то сначала, но потом стала ездить по школам, обвыклась. Только стали меня роновские - вот любопытные! - допекать: кто это, дескать, тебе всё письма пишет? А это был мужчина один, он в райкоме партии в моём краю работал. Вот они мне и говорят:      - Лет тебе много уже, куда это годится - переписываться! Зови своего жениха сюда, мы его посмотрим, достойный ли.      Мне же ничуть не хотелось, да и не жених он мне был вовсе. Но случилось, что он сам вскоре нагрянул.      Наши женщины пустились с ним в беседу. А он был грамотный да речистый - райкомовский же. Потом стол накрыли. Он и тут себя хорошо показал. Тут вызвал его наш Топов. Топов уж больно шахматы любил. Давай они с ним партию играть. Через полчаса приходит Топов взмокший:      - Ну, Клава, это золото, а не человек, в шахматы играет лучше меня!      Тут все мне и наговорили, как мне повезло, такой мужчина! "Выходи за него тут же, пока он не уехал, чтоб не упустить. Расписывайтесь, мы поможем, чтобы поскорее, и вечер сделаем - всё чин чином. А то останешься бобылкой никому не нужной!" Я не хотела и не собиралась как же они меня уговорили?! Расписались мы.      Ириша со скрипом ухнула на кровать и закрылась одеялом. Бабушка Клавушка заторопилась ещё пуще, словно боялась, что не успеет всё вспомнить.      - Я уже через неделю поняла, что не то сделала. Противен он мне был, чужой совсем. Я всё старалась от него подальше скрыться, отойти. Тут ещё у него на руках какая-то экзема обнаружилась, и стал он мне отвратителен до тошноты. Сидеть с ним рядом брезговала! Вылечиться-то он вылечился, только я всё равно его не любила. Решила уже, что уйду, вот как крест, уйду, да тут узнала, что беременна. Ему-то вроде и не надо ребёнка, он с врачом договорился, на аборт меня послал. Только я обманула его да не пошла. Ух, и орал же он! Он же только притворялся вежливым, это умел. А работать метлой не загонишь, да ещё пить стал. Мне сказал: "Уйдёшь от меня - из партии выживу!" Только его самого из-за пьянки к тому времени со всех постов поснимали. А я ещё девочку родила ...      - Подождите, - отчаянно сказала Суслик, и даже Ириша вздрогнула от неожиданности. - Если он ничего вам сделать уже не мог, почему вы не ушли от него?      - А люди бы что сказали про учительницу? Потом, дети ведь ... Да ведь сжилось так! - нервно сказала бабушка Клавушка. - Сжилось!      Суслик замолчала, замолчала и бабушка. В этой тишине снова всхлипнула телефонная "История любви".      - Подожди, Лёша, перезвони потом. Мы же договорились - приедешь после тихого часа, - сказала Суслик.      - Наконец его взяли в захудалый сельсовет, - продолжила бабушка Клавушка. - А мне места учительницы не нашлось. Вернее, обещались, да там одна вклинилась бойкая, не драться же с ней. А детей кормить надо, он-то мне денег совсем не давал, ещё и моё подбирал. Я пошла в школьный интернат воспитателем.      Тамара широко зевнула. Бабушка Клавушка сморгнула и перевела взгляд на Суслика. Теперь она говорила только для нее.      - Он совсем изверг стал. Я ему говорила: "Ты для меня изверг, хуже фашиста, вот как!" Он на детей стал руку подымать. Они-то не жаловались, синяки на щеках выдавали. Совсем озверел, хлестал их, видно, по лицу. Вот и представьте моё состояние: я в интернате до десяти вечера, знаю, что этот изверг с детьми, и мечусь, и чуть не в истерике.      - Что же вы их с собой-то не брали? - тихо спросила Суслик. .      - Как же я возьму? - горячо заговорила бабушка Клавушка. - А вдруг бы начальство что сказало? Или нянечки недовольны были? Потом изверг умер, запился. Теперь мы хорошо живём. Лена замужем. А старший всё со мной. Робкий он, жалко мне его. Дворником в детсаду работал, хоть платили крохи, да всё у места. С моей-то пенсией хватало. Только его обидели, уволили. Он тихий, непьющий, во всём меня слушается. Вот он не приезжает, а почему? Я ему сказала: "Не езди, не майся, я тут не голодом сижу!" Послушался ... Теперь он у хорошего места, магазин его взяли караулить. Там директор щедрый, когда подарок подкинет, премию, всё к моему Ване с любовью ...      - Любовью? Какой любовью? С кем любовью? - заверещала, входя, растрёпанная и раскрасневшаяся Кристина.      Тамара и Ириша посмотрели на неё и одобрительно заухмылялись.      Ей в ответ сусликов сотовый откликнулся знакомой всем механической "Историей любви". Пальцы Суслика побелели, словно удерживать крохотную трубку им было невыносимо тяжело.      - Лёша? - зазвенел её голос, и все отчего-то смолкли.      - Лёша, пожалуйста, не приезжай. Нет, совсем не приезжай ... Не надо!       Стр. 1.     Стр. 2.     Стр. 3.
	При использовании материалов сайта ссылка на автора и сайт обязательна.