ГЛАВНАЯ СТИХИ и ПРОЗА Авторы клуба Е. Шевнина Стр.1 2 3 К. Ярыгин Стр.1 2 Л. Бажин Стр.1 2 Е. Храмцова Стр.1 2 А. Дряхлов Стр. 1 Т. Зыкова Стр. 1 Т. Борщёва Стр. 1 Н. Пушкина Стр. 1 В. Репина Стр. 1 С. Перевалова Стр. 1 А. Мершиёв Стр. 1 О. Гайдадина Стр. 1 С. Вачевских Стр. 1 Г. Замятина Стр. 1 В. Шувалова Стр. 1 О. Максимова Стр. 1 Т. Гречкина Стр.1 Г.Э.Педаяс Стр.1 А. Лачкова Стр.1 Н. Ворожцова Стр. 1 Н. Катаргина Стр. 1 К. Пономарёв Стр. 1 В. Гасников Стр. 1 М.Кузнецова Стр. 1 Гости клуба А. Докучаев Стр.1 Е. Изместьев Стр.1 В. Фокин Стр.1 Сборники "О войне" Стр.1  2  3  4 "Было бы..."1  2  3  4 "Время молодых" Стр.1 "В начале века"  1 2 3 ПОЗДРАВЛЯЛКИ! Стихи от авторов клуба, посвящённые друзьям Наша жизнь: за годом год Отчёт за 2009г НОВОСТИ Газета План мероприятий ПАМЯТИ Л. Ишутиновой О НАС История создания Координаты Гостевая книга	«Было бы проще жить, если б не мучили строчки…». Стр. 1 Содержание: стр 1: Бажин Леонид Борисович Шевнина Екатерина Дмитриевна стр. 2: Дряхлов Александр Владимирович Зыкова Татьяна Геннадьевна Борщёва Татьяна Николаевна Ярыгин Константин стр. 3: Пушкина Надежда Васильевна Репина Вера Викторовна Перевалова Светлана Леонидовна Мершиёв Анатолий Иванович стр. 4: Гайдадина Ольга Валерьевна Вачевских Светлана Васильевна Храмцова Евгения Александровна Замятина Галина Васильевна Шувалова Валентина Ивановна БАЖИН ЛЕОНИД БОРИСОВИЧ – охотовед по призванию, а по восприятию мира - поэт, член Союза писателей России, автор 4 поэтических сборников. Печатался в районных, областных и центральных периодических изданиях, в том числе журналах «Охота и охотничье хозяйство», «Муравейник», ежемесячнике госохотнадзора регионов России «Охотничий вестник», в коллективных сборниках. Жаворонок Колокольчик поднебесья, Кроха – жаворонок милый, От твоей негромкой песни Жизнь в округе забурлила. Зазвенел ручей веселый, Осмелев, расцвел подснежник, И грачи, как новоселы, Мастерят гнездо прилежно. Я шагаю по суглинку Просыхающих проталин: Уж на солнце греет спинку, Чибис жалобно горланит. Все вокруг мне интересно И слежу я с новой силой, Как взлетает в поднебесье Кроха – жаворонок милый * * * Этот день, как подарок, Светлый, ласковый, тихий, Солнце явно в ударе, И синички – шумихи Говорливою стайкой Вдруг меня окружили, Без малейшей утайки Вести все изложили: «Тень – тень – тень …Там подснежник Тень – тень – тень…Очень нежный. Тень- тень – тень…Распустился И с зимою простился. Тень – тень – тень…Там зайчата Спят под пихтой мохнатой. Тень – тень – тень…К ним зайчиха Пробирается тихо Из берлог надоевших Вышли на свет медведи, По пол года не евши И пугают соседей, А лосиха с лосенком Чудом бед избежали, Ножки детские тонки И устало дрожали. Тень – тень – тень…Мы медведей Целый вечер ругали. Тень – тень – тень…Хуже вредин Мы еще не встречали». Во внезапном порыве Птички вдруг упорхнули, В суете торопливой Меж деревьев мелькнули. Я продолжил дорогу По весеннему лесу Не спеша, понемногу Тайн срывая завесу: «Жизни нет без помарок, Где-то прячется лихо...» Этот день, как подарок, Светлый, ласковый, тихий. * * * Ты хотела б посетить Луну? До нее, поверь, не так далеко, Вон она приклеилась к окну Закругленным ярко- желтым боком. Растворив тихонечко окно, Лесенку я к ней сейчас прилажу, Семь ступенек, как билет в кино, Звезды остроглазые на страже. Дай мне руку, милая, смелей: Лунный сад и лунные дорожки, И следы диковинных зверей, На земных немножечко похожих. Лунный заяц, лунная лиса, Лунный лев с огромной рыжей гривой… Мы с тобой поверим в чудеса И услышим звездные мотивы. Обними, любимая, меня, Дай мне утонуть в твоих ладонях… Песни соловьиные звенят, Обновляя душу для бессонниц. * * * Птицы летят на север, Птицы летят на юг… Верю, надеюсь, верю – Сердца упорный стук. Мчатся в ночи куда–то Скорые поезда, Дети в них спят, солдаты, Спит за окном звезда. Много и очень мало В жизни путей–дорог, Сердце мое упало Вновь на родной порог. Нету уютней крова, Нету вкусней еды, Мамины руки снова Все растопили льды… * * * Одиночество русской зимы, Леденящая мир отчужденность, Власть ночей из спрессованной тьмы, Дней пугливая недорожденность. Бесконечная мука дорог, Вой метели и плач волчьей стаи, До костей даже месяц продрог И тайком о рассвете мечтает. * * * Снег заметает все следы. Такая у него задача, В застывшей сущности воды Душа, закованная плачет. Откуда эта красота И перепады вдохновенья? Снежинка – звездочка, мечта И бесконечное рожденье. Рожденье новой глубины, Рожденье нового предлога Для осознания вины Перед не пройденной дорогой. И чьи усталые шаги На ней так явственно – незримы? Болеть и думать о других И для небес невыносимо. Невыносимо знать о том, Что было и что снова будет… И белый снег хватают ртом На миг, остановившись люди. * * * Дорога давно заброшена, Не ездят по ней, не ходят, Лишь я, чужаком непрошеным, Иду при любой погоде. Эх, ноги мои вы, ноженьки, Куда вы меня несете? Виляет, хитрит дороженька, Порою ведет в болото. Боры были здесь да ельники, Деревья в красе и силе, Сейчас выруба, горельники, Корней перебитых жилы. Лежат штабеля древесные, От времени полусгнили, Лежат, как бойцы безвестные: «Зачем их, за что сгубили?» И горечь в душе колючая, И камнем обида давит: «Зачем мы природу мучаем? Что после себя оставим?» Разграбили, изувечили Руси коренной основу. Нет русских людей беспечнее, Себя истребить готовы! * * * «Осторожно, двери закрываются», - Прохрипело горло электрички, И вагон тихонечко качается, И столбы мелькают, как кавычки. Мчатся километры бестелесные, Имена меняются у станций, Два часа – и мы уже не местные. Через три – сойдем за иностранцев. В каждой местности – своя изюминка, Говорок неповторимо – меткий, И улыбка, и своя угрюминка, И свои поверья и приметы. Ходят девушки, белы – лебедушки, Женщины – достойны и красивы… Эх ты, Русь моя, душа – свободушка, Бег коней горячих, шелкогривых! Непосредственная, самобытная, Ты моя, российская глубинка, И глаза, лукаво – любопытные, И упорства гордая пружинка. Поселок Мирный. Мини-город с глазами деревни, Полнозвучное чистое соло, Невзыскательный, непривередный, Тихий, скромный рабочий поселок. Здесь все рядом и все под рукою: Школа, клуб, детсады, магазины, Создают атмосферу покоя Стройных сосен высокие спины. Люд рабочий, строитель, торфяник, Все родные, знакомые лица, Жизнь - не ярко раскрашенный пряник, Заставляет упорно трудиться. Рано утром гудят мотовозы, За собой, прицепляя вагоны, Узких рельсов стальные занозы Торфяные несут эшелоны. Пусть живет мой любимый поселок С мирным небом, в трудах повседневных, Полнозвучное чистое соло, Мини-город с глазами деревни.     ШЕВНИНА ЕКАТЕРИНА ДМИТРИЕВНА работает в редакции районной газеты «Искра», её публикации пользуются популярностью у читателей. Мастер коротких рассказов, которым присущ тонкий психологизм. Екатерина Дмитриевна – автор книги «Редакционное задание», её рассказы заняли достойное место во всех трёх выпусках альманаха молодых кировских авторов «Зелёная улица».    ОСВОБОЖДЕНИЕ.    Принц печально посмотрел на меня. Он умеет смотреть по-разному. Сегодня принц просил о помощи. Несмотря на кажущуюся хрупкость, он сильный и справится сам. Просто ему хочется поддержки. Я шёпотом сказала Принцу:    - Я тебя люблю!    Его глаза улыбнулись, а я убрала фотографию в стол. В папку, где раньше хранились у меня разные вырезки да наклейки - а теперь один Принц. Чтобы добыть его, мне пришлось делать стоп-кадр на видеокассете, фотографировать с экрана и втайне от всех сдавать в печать. Получилось не очень чётко, но главное, мой Принц был со мной!    Надо наскоро позавтракать и нестись в школу. Ненавижу школу! Там слишком много людей. Но учусь я хорошо, поэтому о моей нелюбви вряд ли догадываются. Терпеть не могу, когда узнают о моих истинных чувствах. Людям это ни к чему - лишь бы потом посмеяться над тобой.    Чайник уже поёт на горелке. Галя встала чуть раньше, поставила его. Нам одновременно в Грошевку, это райцентр - и вместе выходить на автобус. Поэтому мы поднимаемся рано. Гале нужно на работу, а мне в школу, потому что мама решила, что получать образование мне нужно «в хорошем месте». И хотя моя прежняя школа ничуть не хуже, я ответила «так точно», потому что другого ответа от меня не ждали.    Я держу навису шкурку от колбасы и машинально чмокаю, чтобы проснулся засоня Пух. Никчемный, в общем-то, пёсик, капризный и глуповатый. Однажды он прокусил мне до крови палец, когда я распекала его за напруженную лужу. Одним хорош Пух - веснушками по всей морде. И, как ни странно, доверчивостью - к любому подойдёт. Вот и доходил! Вот и пропал!    А тётя Аня вчера сказала, что Пуха подманили из большой отловочной машины. Вышел оттуда здоровенный мужик, бывалые собаки брызнули в разные стороны, а наш польстился - не столько на кусок чего-то съестного, сколько на нового человека, который не шпыняет собачью мелкоту, а наоборот, ласково подманивает. Его железной петлёй - и в машину, только спикал. Тётя Аня заругалась издали, а подойти побоялась: «Мужик-то бешеный какой-то!»    Мама повздыхала и сказала: «Ну что же делать!» Больше никто ничего не сказал.    Я допиваю чай. Галя докрашивает губы. Поскольку я не крашусь, у меня есть фора во времени. Мама однажды сказала кому-то, что я не пользуюсь косметикой, потому что, не осознавая этого, пытаюсь ещё побыть в детстве. А я просто не люблю, и нечего подводить под такой пустяк вселенские теории. Кто-то не любит горчицу, а кто-то мазаться. Что, нельзя?    Да и вообще, я некрасивая. Это я не жалуюсь (жалуются, таким образом, не по-настоящему, а когда надеются на комплимент), это я констатирую факт. Вот Галя пусть помадится, она у нас хороша...    Ух, меня вдруг словно током дёрнуло. Из-за Пуха я забыла такое... Какая она на самом деле...    Нет, вы не подумайте, что я такая ненавистница. Как раз всегда была за Галю. И когда они поженились с Кирюшей, ничуть старшего брата к ней не ревновала. И ругала его, когда он пьяный приходил. И когда она развестись с ним хотела, мама ей заметила, с умело добавленной ноткой горечи:    - Тебе хорошо, я вот с ним развестись не смогу!    Я же маме вполне резонно ответила, что, дескать, Кирюшу таким, как ни крути, вырастила мама, а Галя тут ни при чём. Может, в первый раз тогда маме возразила. Она была поражена - плакала о моей неблагодарности. И даже сказала, что Галя настраивает ребёнка против матери. Я даже не говорю о «ребёнке» и «настраивает» - это ниже всякой критики. Но и «против» - это зря. Я не «против». Я – за справедливость.    А выходит - где она, справедливость?    На кухню на коляске въехал Кирюша. Что-то рано встал, непохоже на него. Был мрачен. Как всегда, еле поздоровался. Мне его жалко. Я перестала здороваться со старухами, которые однажды, не видя меня, рассуждали, что брат, по пьяни, попал в аварию и навесил на своих «женчин» такую обузу, что лучше б совсем погиб. Не обязательно дожить до зрелых лет, чтобы понять, что слова «сам виноват» ещё не означают, что человек не заслуживает сострадания и любви.    Пух вот тоже «сам виноват»...    - Кирюш, - подныла я тихонько, потому что теперь как будто всегда его стесняюсь, - Пуха-то отловщики поймали!    - Туда и дорога, - просипел Кирюха. - Нового пустобрёха заведёте.    Раньше, до аварии, и до того, как ему сказали «это навсегда», он был добрым. А сейчас он тоже увидел, что Галя прихорашивается, и прямо заскрежетал:    - Для кого морду мажешь? Ах ты...    Так и надо! Это раньше бы я коршуном взвилась, а теперь...    Пока ехали в автобусе, я делала вид, что читаю книгу. Чтобы не разговаривать. Вообще-то я, правда, всегда читаю. Мама говорит, что у меня тяга к чтению и знаниям. Это немного смешно. Книгой я прикрываюсь от неприятностей и вообще от мира. Притом за книжных героев не так страшно или стыдно, как за живых людей. И умирают они как-то проще и вовремя. Может, оттого, что они все люди необычные, сильные, как это... неординарные? Потому и не боятся смерти. А я обычная и боюсь. Всегда боюсь, как только подумаю о ней.    Когда мы вышли из автобуса, Галя, не глядя на меня, сказала:    - Почему ты не хочешь со мной разговаривать? Из-за того, что я вчера доехала до дому на машине?    - Тебя в третий раз на этой машине провожают, я вижу! - с тихой ненавистью сказала я. - А вчера тебе ручку целовали!    Она посмотрела на меня, как смотрят на дураков. И это меня разозлило ещё больше.    - Ксанка, ты что, меня ревнуешь? - спросила она. - Я же тебе сказала, что никуда от вас не уйду. А уж с кем я езжу, это, извини, моё дело.    Я чуть не заплакала. Сжала кулаки. И пошла в школу.        ***     - Ага, всё-таки ты меня боишься!- удовлетворённо воскликнул он.    Класс - почти всем уже поставили двойки - посмотрел на меня наполовину с сочувствием, наполовину со злорадством.    Я посмотрела на свои руки, которыми касалась парты - они вздрагивали. Вот откуда он узнал, что я боюсь!    А ведь я его немножко любила - до этого урока. Не так, конечно, как Принца. Но всё-таки молодой физик казался мне умным. А сейчас он опозорит меня при всех и влепит двойку, ни за что, просто за своё сегодняшнее настроение.    Он повторил свой каверзный научный вопрос, но я его даже не слышала от обиды. Сейчас все будут знать, что трусиха.    Я выпрямилась, стоя за партой, и уставилась в его глаза. Это ему не понравилось. И тут он сказал такое...    - Бойся, бойся, - сказал он, - такая ваша бабья доля.    Такой явной провокации я стерпеть не могла. Давно заметила, что человек трусит только до определённого предела, а дальше ему всё равно.    - Это почему? - с напором спросила я, вспыхивая - ну всё, наломаю дров!    - Бабья доля, - подхватил уже получивший свою «пару» Ромка, - терпеть от нас, неумных мужиков.    Я смотрю на учителя и улыбаюсь. Через минуту я и Ромка - за дверью.     ***     Я пробираюсь сквозь заросли и завалы на окраину посёлка. Если правильно объяснили, вроде здесь. Женщина, похожая на большую утку, сначала говорит мне:    - А зачем одного, без присмотра выпускаешь? А потом огорошивает:    - Четыреста рублей!    Такие деньжищи! Их у меня нет. Я почему-то не подумала, что будут нужны деньги, а то бы выпросила всеми правдами и неправдами. Не знаю, как к моей просьбе отнесётся мама - может, очень рассердится, может, выложит спокойно.    - А можно посмотреть? - дрожащим голосом говорю я.    - На кого? На собак-то? Ещё чего! - грозно крякает Утка. - Собачник вечером приедет, у него и проси! И тут же, без перехода, нашарив какой-то ключ, командует:    - Пошли.    Деревянный, ничем не примечательный сарай. Тяжёлая дверь. Вольер. Чтобы заглянуть в него, надо подняться на лестницу, прислонённую к высокому борту. Завидев меня, собаки начинают метаться. Глухо прыгают два тяжёлых пса - похожий на немецкую овчарку и грязно-рыжий, косматый. Они беснуются. И завидуют, что я на воле.    А под ними колышется разноцветное озеро более мелких собак. Лишь вялого спаниеля оттесняют в угол, он безучастно ложится на пол.    Пуха я не вижу. Может, его и нет?    - Пух, Пух! - зову я, и собаки начинают волноваться сильнее.    И тут в поле моего зрения возникает глупый веснушчатый пёсик. Он встаёт на задние лапы, как суслик, вытягивается и смотрит на меня.    Я кубарем слетаю со ступенек, чуть не сбив с ног мою проводницу.    - Выпустите его, пожалуйста! - взвыла я. - Выпустите, я вам завтра деньги принесу! Ключ дайте!    - Да Бог с тобой, - сказала женщина, даже отшатнувшись. - Не могу я без него отпускать-то, знаешь, до чего он зол! Тебе и так повезло, что собачку твою не разодрали большие-то. Они маленьких часто рвут, даже не от голода, от отчаяния, от злости. Приходи в восемь вечера и забирай у отловщика.    В восемь вечера, когда уходит последний автобус! К человеку, который безжалостно убивает собак! А ведь всё равно пойду. Пуху тут оставаться нельзя даже до завтра.    Я прогуляла полфизики и английский, с трудом успев на алгебру. И только зашла, как Ромка закричал на весь класс:    - А собака где?    Я покраснела, и все заулыбались. Зря я ему рассказала, зря! Думала, что он за меня заступился на физике - значит, можно ему доверять, разоткровенничалась. Теперь вот собачницей дразнить будут.    Всю алгебру сидела как убитая. До того досидела, что мне стало очень горько и захотелось к кому-то прижаться. Я подумала - а вдруг я Галю и правда люблю: не как Принца, а как в жизни? И значит, по-настоящему ревную? Но ведь она мне на самом деле ничего не должна. А если дальше думать, так она мне даже не родня, чужая - и всё.    Запуталась я. Лучше бы подумала, где взять до завтра четыреста рублей. И как сейчас не схватить вторую двойку.    К счастью, математичка отвлекалась и стала рассказывать какую-то притчу, которую я не слушала. Она была старенькая, и хоть готовила учеников хорошо, была со своими странностями.    - А, Ксения? - спросила математичка. - Ты, наверное, задумалась над притчей и ответишь: имеем мы право запрещать, кому-то радоваться?    - Нет, - ответила я, прежде чем подумала.    Отвернулась и на всякий случай шмыгнула, но не помогло: слёзы всё равно начали капать.    - Это что? Что случилось? - спросила Елизавета Ивановна.    Я, даже если бы захотела, не смогла бы объяснить, отчего это я вдруг распустилась от её обычных слов. Но со всего класса понеслось:    - Это отловщики!    - Собаку ей свою жалко!    Как ни странно, никто даже не думал издеваться.    - Погибла собака? - деловито спорила Елизавета Ивановна.    - Нет ещё. Сидит взаперти, - ответила я.    «Не верь, не бойся, не проси», - говорила всегда я себе. Это правда, хотя и заключённая в красивые слова. Но Пуху нет дела до моих девизов. И я рассказала всё - про деньги, про отловщика, к которому надо идти вечером, и даже про последний автобус.    - Не надо было с привязи отпускать! - сказал кто-то один. - Теперь дешевле завести другого. Дурак! На него обернулись все.    - Надеюсь, ребята найдут время проводить тебя сегодня вечером за Пухом, - спокойно сказала Елизавета Ивановна.    Спокойно, но как-то так, что даже я поняла: любому из класса не пойти теперь - это будет катастрофа, стыд до конца жизни. Вот ведь как бывает!    На перемене я вышла из учительской красная, как рак, пряча в сумку деньги.    - Поглубже положи, чтобы не потерять, - советовали ребята, которые ждали меня. Мне было неловко и радостно.    Я как-то неправильно живу. Доверчивость моя оборачивается во зло мне же. Но и замечательная программа «не верь...» и так далее - тоже дала сбой.    Я поверила. Я попросила. Я боюсь.    Как ни странно, люди вокруг не так уж сильно отличаются от меня. И даже иногда понимают.     ***     Когда на пороге школьной библиотеки возникла Галя, я удивилась. Раньше она за мной не заходила.    - Сейчас с попуткой уезжаю домой, потому что надо заказное письмо успеть получить, - быстро сказала она. - Пришла предупредить, чтобы ты меня не ждала.    Знаю я, эти попутки!    Но глаза Галины смотрели не так уверенно, как звучали её слова. Ей не нравился наш утренний холод. По правде говоря, в нашей семье только мы двое разговариваем нормально.    По житейской мудрости, которую я получила из окружающей среды, не может быть хорошим человеком женщина, изменяющая моему брату. Или может? Сейчас этот вопрос не разрешить.    - Пожалуйста, - сказала я Гале. - Мы бы всё равно с тобой не встретились. Я пойду Пуха выкупать и, может быть, не успею даже на последний автобус.    Услышав мой голос, Галя обрадовалась так, что у меня сжалось сердце.    - Пуха выручать надо, - сказала она. – Ну, его, письмо. Вместе пойдём.     ***     На её фигурку в красном весеннем пальто оборачивались все мужчины. Но она на них не смотрела.    В полторы минуты Галя смогла убедить уткообразную женщину, что Пух нам нужен именно сейчас. Та открыла тяжёлую дверь в собачью тюрьму. Я взлетела на лесенку и заглянула в знакомый вольер.    Никто из собак не дремал, они бродили тревожно, и разноцветные спины мелькали туда-сюда. Один спаниель в углу лежал в той же позе.    И вдруг я чётко поняла: собаки знают, что их ждёт. Оттого в вольере стоит такой тяжёлый запах - не от толпы собачьих тел, как я подумала вначале - от отчаяния, выделяемого через кожу страха. Они всё знали!    Я скатилась с лестницы.    - Вы вторые, кто за три дня пришёл выкупать собаку, - мрачно сказала наша проводница. - А всего душ поймали сорок с небольшим.    Спохватившись, добавила:    - Вытаскивайте своего сами. Мне не справиться.    Ох, тут-то мы поняли, что опрометчиво отказались от помощи моих одноклассников, отправив их домой. Мы чуть приоткрыли дверь в вольер, и вся свора пришла в движение.    - Я держу! - закричала Галя и налегла своим красивым пальто на неструганую деревяшку.    - Пух, Пух! - позвала я.    Вся свора устремилась в спасительную щель. Пух - последний. Первыми - самые крупные собаки.    Они тоже хотели жить. Как и псы средней величины, что толкались за ними, как и вся пёстрая братия, в едином порыве кинувшаяся на дверь.    - Пух! - бесполезно завопила я.    Пух плачуще заголосил в ответ. Но его голос потонул в общем плаче и скулеже. Таком, что мы чуть не оглохли. Я и Утка поспешили на помощь Гале и только налегли на дверь.    Говорят, что беда - хороший учитель. Лучше бы не было таких учителей. Однако мой пёсик народную мудрость испытал на себе. Он прыгнул на собачьи спины, надеясь доскакать по ним до меня. Собаки заогрызались, ещё немного - и вцепятся в маленькую дворняжку. Тогда Пух почти по-пластунски пополз под ногами собратьев.    Но и собаки кое-что сообразили. А именно: выбеги Пух наружу, и крохотная надежда на волю мигом лопнет.    И в тот момент, когда Пух с жалобным и радостным визгом выскочил к нам и закрутился вокруг меня, две большие собаки вырвались за ним. Правда, дверь на улицу была предусмотрительной Уткой закрыта.    - Назад! - закричала она и стала большой палкой загонять псов обратно. Бедной Гале так и пришлось упираться, оставляя вольер чуть открытым.    Увидев палку, огромная собака вся сникла, понурилась, опустила голову и хвост и мелкими шагами пошла в вольер. Галя, дрогнув, пропустила её, а она, оставив хвост в дверях, безнадёжно обернулась на меня, стоящую с испуганным Пухом на руках. Может, она думала, что вдруг я тоже сгребу её в охапку, как Пуха, и буду защищать? А через миг она скрылась в вольере.    Зато остроухий пёс ростом с лайку проявил дикую энергию. Он скакал по кругу без лая и рыка, молча бесновался вокруг нас, словно надеясь закружить, взять измором, заставить выпустить на весеннюю улицу.    - Помогай, чего стоишь! - скомандовала хозяйка, вроде как за все беспорядки я была теперь виновата перед ней.    Я и правда чувствовала себя виноватой, и руками, а она - палкой - стали загонять лайку в вольер. Она не кусалась, но упиралась всеми четырьмя лапами, когда я пихала её мягкое шерстистое тело к месту заключения. Она ведь вполне могла цапнуть меня. Но, наверное думала, что укусить - это же больно.    Я начала реветь, второй раз за этот день. Так, плача, запихала лайку в вольер, взяла на руки Пуха, который сразу разразился жалобным стоном, и вышла вслед за женщинами на воздух. Успокоилась я только в автобусе, прижавшись к плечу Гали.    Подумала - надо купить Пуху поводок и выводить его на улицу только под присмотром. Надо обдумать слова Хозяйки о том, что почти каждый отлов в сарае ломают дверь. Посоветуюсь завтра с ребятами в школе.    Мама говорит, что анархия - не выход. Кирюша сказал бы, что мы сами распускаем собак. Всё это правда, раньше бы и я их послушала. Только мама с Кирюшей не были в том вольере и не видели тех псов.    Голова Пуха спросонья свесилась ниже моих колен. У меня тоже начали закрываться глаза. «Надо взрослеть», - сквозь дрёму подумала я.         СОСЕД            Полдневное кладбище. Пара - мужчина и женщина - только что окончили привычный ритуал поминания и тихонько бредут по пыльной дороге. Разомлев от спокойной торжественности момента, от заретушированного временем горя, от вина, мужчина пошагал совсем рядом с женщиной, почти прижался к ней. Она удивилась, но не отошла. Вдруг мужчина встал как вкопанный.    - Посмотри-ка, - сказал он. - Сосед ведь это мой.    - Сосед? - удивлённо переспросила женщина, вглядываясь в серенький памятник.    - Сосед с того, старого двора, когда я ещё пацаном был.    - А, - сказала женщина.    - Он, знаешь, такой был... виноватый всегда. У него постоянно была такая смущённая улыбочка. Когда слышал, как мальчишки матерятся - такое, конечно, и со мной бывало, когда мужиков видел безобразно пьяных или баб, свору затеявших на весь двор - он не вмешивался, но всегда ему так стыдно за чужую подлость было, что и тебя, бывало, забирает. Буркнешь ему:    - Извините, - и тут же сбежишь; и собака забыта, в которую камни швырял, и мальчишку-слабака травить неловко.    А он чаще ни слова, только смотрит с виноватой улыбочкой.    При мне однажды заговорил. Тогда Дикий Андрюха запировал, залез на крышу нашей двухэтажки и ноги свесил, как раз над бетонкой. Вот сосед голову поднял и ласково просит:    - Слезай, говорит, Андрей, по лестнице, а то ведь у тебя пацан, кто его, кроме тебя, на рыбалку возьмёт? А покалечишься - кому хорошо будет?    Андрей подумал-покачался, с крыши слез. И как по-злодейски стукнет его в живот!    Сосед за живот схватился, а на Андрюху Дикого смотрит - не описать как, и опять уголок рта виновато вверх пополз. Тут что со мной сделалось, не знаю, я ведь не очень маленький уже был пацан. Бросился к соседу, реву - и ни обнять его не могу, стесняюсь, ни отойти от него. А он опять улыбается, словно меня пожалел, и говорит:    - Ну что ты, Андрей ведь жив, а мне не больно.    Андрей-то как наутро извинялся, даже выл, кулаком себя в грудь стучал - до нашей квартиры было слышно. Он ведь вообще-то неплохой мужик, Андрей, диковатый только и впрямь. Так же он на похоронах у него выл, у соседа. Мужчина закурил. Повисла пауза. - Говорили, в больнице медсестра куда-то спешила, сделала ему какое-то другое лекарство. А он видел, но постеснялся сказать. Наверное, и умирал с той же виноватой улыбочкой, что и здесь, - мужчина мотнул головой в сторону снимка на памятнике.    - Ну и что? - спросила женщина, видимо, ожидая продолжения.    - Ничего, - ответил мужчина и широко зашагал к выходу с кладбища. Женщина еле поспевала за ним.         *** Кусает холод злобно, как ротвейлер, До ссадин рвёт меня, бегу бегом. Я прямо перед ним захлопну двери, С досады он завоет за окном. Хозяйку пса лютующего знаю. Она – родня мне, может, на беду. Наследница? Но смерти не желаю Я старой скопидомке. Просто жду. Да, жизни ей недели, может, месяц, Не больше же, о боже! Грянет час – В руках моих обветренных и цепких Когда-то нищей, жалкой, а сейчас… Зазолотятся солнечные цепи, Наполнятся бокалы до краёв, Зазвякают браслеты птичьих песен И чётки серебристые ручьёв. Я молода, жадна до побрякушек, Схвачу в охапку! прочее - в утиль: Тупую основательность кадушек И старых погребов густую гниль. Копи, копи, сокровища, старуха! Настанет день – и рухнут терема, Где счётами постукивая глухо, Считает колченогая зима. *** На сугробьих боках – ярко-жёлтые пятна. Люди мимо идут и воротят носы. А собачке любой, даже юной, понятно: Где, зачем и какие здесь бегали псы. Вот презрение к рвани терьер обозначил, Вот щенок, отмечаясь, присел на бегу. Глупоглазой болонке свиданье назначил Сын собачий, письмо написав на снегу. Прочитает дворняжка – вздохнёт для порядка: Хоть и ветрен, но мил голенастый кобель. Да не станет и ей в женихах недостатка, Коль повеет весной бог собачий – апрель. *** Я избрала себе в подруги Боязнь осенней темноты, Ведь свято место стало пусто… А ты? Оставлю в качестве залога Свой крест - надрез на стыке вен. Я без тебя – как мир без бога. А как тебе?       Стр. 1.     Стр. 2.    Стр. 3.    Стр. 4.
	При использовании материалов сайта ссылка на автора и сайт обязательна.